Jewish Russian books - Russian Jewish books online. Favorite Jewish, Russian language ebooks from the Jewish Russian Library.

Jewish Book Favorites
(Russian Language)
from the Jewish Russian Library
Еврейские Книги на русском языке Online

л ять ругающихся пешеходов, если они не хотят попасть под машину, нестись через улицу сломя голову. Законы против воровства существуют потому, что человеку от природы свойственно желать взять деньги и ценные вещи там, где он их случайно видит, вместо того, чтобы тяжело работать ради денег и ради покупки этих вещей. Боюсь, я утомляю читателя перечислением азбучных истин, но, как ни странно, при обсуждении "Отчета Кинси" эти азбучные истины почему-то не были приняты во внимание.

Однако в основе закона лежат обычаи, принятые среди людей, а не наоборот. Мы все помним тот курьезный анекдот, который навечно вписан в нашу Конституцию в виде восемнадцатой и двадцать первой поправок¹ . Если бы нравственные установления Танаха были действительно ненужны и нелепы, здравый смысл человечества скоро отверг бы их и отменил в течение одного поколения, как произошло с "сухим законом". Однако на деле цивилизованное человечество сочло установления Танаха основой своего поведения (хотя они и не соответствуют тому, как ведут себя люди под влиянием естественных порывов) и придерживалось их в течение большей части своей истории.

Иногда в защиту сексуальных отклонений, описанных в "Отчете Кинси", выдвигается другой

¹ Восемнадцатая поправка, принятая в 1919 году, запрещала изготовление, продажу и перевозку спиртных напитков на территории США; двадцать первая поправка, принятая в 1933 году, отменяла восемнадцатую. (Примечание переводчика.)

230

аргумент — столь же древний, как и аргумент "естественности" извращений, но гораздо более логичный. В основе этого аргумента лежит положение, согласно которому людям не может повредить то, о чем они не знают. Защитники такой точки зрения утверждают, что, например, тайное прелюбодеяние доставляет массу удовольствия его соучастникам и в то же время не наносит никакого ущерба обманутому мужу или обманутой жене, которые ни о чем не подозревают и потому спокойны. Я знал одного очень умного человека — моего собрата-романиста, который верил в этот тезис, как в аксиому Эвклида. Более того, он был убежден, что в этот тезис свято верит и все остальное человечество. Он аргументировал тем, что нет на свете мужчины, который отказался бы переспать с женой своего лучшего друга, если бы мог быть абсолютно уверен, что его адюльтер не будет обнаружен. (С тех пор, как мы беседовали с ним на эту тему, он несколько раз женился и развелся; не знаю, придерживается ли он своей точки зрения до сих пор или нет.) Это правило он распространял также и на мужеложе-ство. Сексуальные отношения между двумя гомосексуалистами, утверждал он, есть их сугубо личное дело, и полиции нечего совать в это свой нос. Мой друг-романист был человек неверующий. Возможно, если человек не верит в то, что существует Б-г, запретивший подобного рода деяния, совершаемые публично или тайно, то такого человека невозможно переубедить.

Если мой читатель втайне занимается совраще-

231

нием чужих жен или гомосексуализмом, мы можем оставить эту тему. Если же такие явления его возмущают, я хотел бы его спросить, какие он может выдвинуть против них рациональные возражения.

В ответ мой читатель, возможно, возразит, что прелюбодеяние влияет на характер человека — в худшую сторону, разумеется, что прелюбодей живет в постоянном страхе перед разоблачением и что обнаружившееся прелюбодеяние приводит к разрушению семьи. Все это, возможно, и так, но если прелюбодей не боится пойти на риск, то что его должно удерживать? Мой возмущенный читатель далее, наверно, скажет, что гомосексуализм — это бесполезная растрата средств воспроизведения рода человеческого и что такое извращение может распространиться и своим порочным влиянием развратить других людей. Но если бесполезная растрата собственных средств воспроизведения не волнует самих педерастов, то почему это должно волновать других людей? Более того, педерасты начисто отрицают порочность своих действий и утверждают, что гомосексуализм — высшая форма любви. Они называют высокопарной благоглупостью распространенное нынче снисходительное мнение, что гомосексуализм — это чаще всего не преступление, а всего лишь психическое расстройство, требующее лечения, как и всякая другая болезнь.

Греки и римляне считали еврейский запрет на мужеложество, равно как и строгие еврейские законы относительно брака, нелепыми и косны-

232

ми предрассудками. Если мы не хотим возвращаться (или идти вперед, смотря по точке зрения) к нравственным нормам Римской империи, если читатель инстинктивно считает, чго еврейские и христианские нравственные нормы лучше соответствуют критериям разумной цивилизации, го я хотел бы попросить этого читателя попробовать отыскать основу современной западной морали где-нибудь вне сферы, обозреваемой В-гом, - г. е. за пределами Библии и тех религии, в осно-не которых лежит Библия. Современная западная мораль — это либо, как сказал Ницше, затянувшаяся ошибка, основанная на вековечном заблуждении, либо один из великих даров иудаизма человеческому роду. Если мы не приемлем религиозного принципа, согласно которому сексуальные о1клонения суп, зло, 1 о где предел, который не потопи нашим западным нравственным нормам онусшп.сн до уровня нравственных норм Рима и Ви им иш?

233

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ СМЕРТЬ

Загадка

У поэтов и философов бьшает иногда привычка славословить смерть, и они написали на эту тему немало прекрасных и впечатляющих страниц. Однако, как мы не раз имели возможность убедиться, эти же самые поэты и философы делают все возможное, чтобы прожить как можно дольше. Седовласый литератор сидит у себя за письменным столом, завернувшись в теплую шаль, дабы уберечься от простуды, и пишет возвышенные стихи, в которых сообщает, что он с нетерпением ждет утешительницу-смерть, подобно тому как молодой любовник ждет возлюбленную. Всякий, кому доводилось видеть очень старых или очень больных людей, отлично знает, с каким упорством они цепляются за последнюю надежду — воистину, как утопающий хватается за соломинку. О смерти сказано очень много красивых слов: дескать, смерть придает жизни ценность и значимость; смерть — это непременное условие существования жизни; бессмертие было бы куда более страшным наказанием, чем сама смерть; смерть уравнивает простых смертных с королями и с величайшими гениями; умирая, мы возвращаемся в лоно матери-природы и приобщаемся к вечности вместе с камнями, скалами и деревьями... Но попробуйте сказать все это измож-

234

денному, измученному болезнью человеку, умирающему на больничной койке.

В Танахе можно, кажется, найти чуть ли не все темы, встречающиеся в классической философии и поэзии; но я не помню в Танахе ни одной фразы, в которой была бы сделана попытка приукрасить смерть.

Моисей говорит: "Во свидетели пред вами призываю небо и землю. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое". В Книге Псалмов мы находим радостные гимны в честь жизни. Отсрочка смерти вызывает у псалмопевца чувство горячей благодарности Г-споду. Екклесиаст считает, что в бессмысленном мире, полном несправедливости, смерть — это последняя несправедливость. В Книге Иова есть иронический панегирик смерти; в этом панегирике всего в нескольких бесподобных строках обобщены все известные нам доводы в защиту смерти; и, однако, из этого панегирика яснее ясного, что Иов считает смерть величайшим несчастьем, у которого есть только одно достоинство: смерть кладет конец всем другим

несчастьям.

Во всех содержащихся в Танахе рассуждениях о смерти нет никакого радостного предвкушения рая с его ангелами и сладкозвучными арфами и столь же мало страха перед адским огнем и дьяволами. Смерть — это зло, потому что с ней прекращается жизнь и гаснет свет, и еще потому, что она— неразрешимая загадка. Так всегда говорил людям их здравый смысл. Так же о смерти говорится и в Танахе.

235

Загробная жизнь

Естественно, возникает вопрос: как это возможно, что в мире, который создан всеблагим Б-гом, существует такое зло, как смерть. В попытках разрешить это противоречие было изведено столько чернил, что их, небось, хватило бы на то, чтобы заполнить, скажем, Каспийское море. Читатель, успокойтесь: я тоже не могу разрешить это противоречие и я не знаю человека, который мог бы хоть сколько-нибудь удовлетворительно его объяснить, — хотя я прочел на эту тему гораздо больше книг, чем следовало бы прочесть столь обычно жизнелюбивому, как я, человеку.

Вопрос можно сформулировать так: если существует добрый и справедливый Б-г, то как же может быть, что человеческая жизнь завершается столь страшным и несправедливым итогом, в котором не принимаются во внимание деяния человека и их последствия.

Именно в этом — основное зло смерти. Смерть беспорядочно и бездумно обрывает существование то одного, то другого из нас, оставляя вопросы неотвеченными, дела незавершенными, долги неоплаченными, добродетель невознагражденной и преступление ненаказанным. Если бы смерть подводила черту под сведенным балансом, если бы люди знали, что им неизбежно придет коец, — но придет тогда, когда того потребуют природа, логика и справедливость, — то вопрос о несправедливости смерти либо вообще не возникал

236

бы, либо представлял собою лишь чисто философскую загадку, однако не доставлял бы людям тех мучительных терзаний, какие он доставляет

теперь.

Один из наиболее напрашивающихся ответов (этот ответ пришел в голову людям сразу же, как только они начали мыслить, и он до сих пор не опровергнут) заключается в том, что период времени от рождения до смерти человека слишком короток, чтобы стать основой для исчерпывающего подведения итогов. Согласно догмам восточных религий, человеческая жизнь — это лишь одна из многих прожитых человеком жизней. Любая кажущаяся несправедливость в этой жизни уравновешивается кармой, то есть деяниями и итогами других воплощений человека, прошлых и будущих. Следовательно, человек должен нести ответ не только за свою теперешнюю жизнь, но и за все другие свои жизни — те, которые он прожил раньше, до того, как родился в своем нынешнем воплощении, и те, которые он еще проживет в своих будущих воплощениях. Иудаизм такую идею отвергает, хотя у каббалис-тов иногда возникает мысль о том, что возможен гилгул, то есть перевоплощение.

Иудаизм, равно как христианство и ислам, отвечает на вышеупомянутый вопрос иначе: он утверждает, что после того, как человек умирает на земле, его душа продолжает жить другой, загробной жизнью, которая длится неопределенно долго. Существует какой-то иной мир, куда мы попадаем после того, как покончим наши счеты

237

с нашей нынешней жизнью; и в этом ином мире деяния человека получат справедливую оценку. Праведника ждет воздаяние за его добродетель. Некогда преуспевавшего грешника постигнет заслуженная кара. В священных книгах ислама довольно подробно описано, что представляет собою жизнь после смерти. А Данте Алигьери в "Божественной комедии" нарисовал потрясающую по выразительности картину загробного мира, как он представлялся христианам в средневековой Европе.

Еврейская доктрина загробного мира содержится главным образом в Талмуде и основана на текстах Священного Писания. Поскольку проблема жизни после смерти была основным пунктом разногласий между еврейскими мудрецами и саддукеями (существовавшая в те времена секта, во многом расходившаяся с ортодоксальным иудаизмом), эта проблема приобрела основополагающее значение. Характерно, что Талмуд не отвечает на вопросы о том, как выглядит загробный мир, что на самом деле означает воскресение из мертвых, где и как это происходит, во что требуется верить. Мы находим в Талмуде взгляды и мнения отдельных раввинов древности и рассуждения средневековых ученых, которые, развивая положения своих предшественников, придерживались при этом самых разных — часто прямо противоположных — точек зрения. Иудаизм очень точен и конкретен там, где он говорит о действиях. Доктрины же и абстрактные умозаключения носят иногда и не-

определенный характер. Поэтому я не могу здесь описать, как выглядит в представлении иудаизма загробньш мир и как происходит воскресение из мертвых. Наша религия утверждает, чго есть какой-то иной мир и что Б-г заботится о тех, кто спит в земле сырой. Больше мне нечего сказать читателю — разве что поведать свои собственные,

личные мнения.

Даже в Талмуде идея загробной жизни выражена весьма туманно — посредством метафор, притч и иносказаний. Упоминаемая там Геенна (ад, в котором жарятся грешники в наказание за свою порочную жизнь) — это Гай-Хином, или долина Хином, небольшой овраг в Иерусалиме: когда-то идолопоклонники в этом овраге сжигали на алтаре тела своих детей, приносимых ими в жертву кровожадному Молоху. В наши дни вы можете увидеть эту самую Геенну с балкона своего номера в отеле "Царь Давид" — оттуда открывается отличный вид на Старый Иерусалим. Овраг этот, ясное дело, слишком уж мал, чтобы вместить хотя бы самый ничтожный процент даже всех нынешних грешников, не говоря уже о грешниках предыдущих поколений. Слово "рай" по-гречески звучало "парадейсос", а в греческий язык оно пришло из персидского, и означало оно "парк", или "сад". Еврейское ган эден (райский сад), или Эдем, — это таинственное место, где появился на свет Адам; Эдем был прекрасным, цветущим садом, в котором не существовало ни греха, ни труда, ни отравы, ни боли, ни смерти, а одни лишь деревья, цветы и живые существа в своем

238

239

первозданном бессмертном совершенстве. Короче говоря, все что — не что иное, как притча. Мы не знаем, где находился этот райский сад, как он выглядел и на что именно намекает рассказанная о нем притча.

Объяснение зла

Мыслители всех религий отлично сознавали, что — в качестве причин существования зла — теория кары и воздаяния за пределами нашей земной жизни весьма и весьма уязвима, ибо никто из людей никогда не видел "мира иного". Мы можем принять на веру, что загробная жизнь — это несомненный факт. Но для большинства людей она не может быть таким же несомненным фактом, как, например, зеленая трава. Те, кто начисто отрицает загробную жизнь, издеваются: "Обещания загробной жизни, — говорят они, — это всего лишь утешения для бедняков: дескать, ешь мякину, трудись, гни спину, а потом сам Б-г поднесет тебе сладкий пирог".

Поэтому в религиозной философии возникла еще одна тенденция — попытка найти объяснение причине существования зла не вне человеческой жизни, а в ее пределах. Существует целый ряд теорий подобного рода. Вот, например, восемь из них:

1. Зло — это непременное условие существования свободы воли. Мир, лишенный возможных злых последствий, будет не миром людей, а миром заводных кукол.

240

2. Если вселенной вообще дано существовать со всеми своими силами, и переменами, и временными связями, в нашей вселенной все эти элементы наилучшим образом сбалансированы, и потому она есть "лучший из миров".

3. Зло, правильно понятое, — это не существующее явление, которое нужно как-то объяснять, но просто отсутствие возможного добра. Отрицая необходимость зла, мы тем самым выражаем пожелание, чтобы мир был неизменно совершенен, тогда как на самом деле мы живем в мире, лишь идущем к совершенству.

4. Жизнь предполагает изменения, она сама постоянно изменяется. Сравнение ранних и поздних условий существования порождает контраст между добром и злом. Однако прекращение изменений означало бы смерть, или несуществование.

5. Вселенная — со всем, что в ней находится, — сама по себе не является ни доброй, ни злой. Зло в мире есть результат сознательных действий человека, который поступает по своей свободной воле. Железо, не обладающее свободной волей, может одинаковым образом быть превращено как в плуг, так и в меч.

6. Добродетельный человек — это венец творения; однако в мире, в котором нет никаких трудностей, добродетельный человек просто невозможен.

7. Зло — это только то, что сам человек считает злом. Зло — это тень, отброшенная желанием. Надо лишь перестать желать преходящего — и зло исчезнет само собой.

241

8. Каждый порочный аел^век сц_елал _в своей жизни хоть что-то хорошее. Каждый добродетельный человек хоть в чем-то #^а ^согР^еЦшл. В нашем мире каждому человеку воздается _За меньшую часть совершенного им. Человек Переходит в загробную жизнь с четким итогом гре_ХОВ; заслуживающих наказания и добр^ых Де^₎ достойных награды.

Я не собираюсь перечислять ³Д^есь §се подобные теории, я только хотел при#^ести ^пРимер, какого рода рассуждения на эту те^мУ воз1^_ожны. Богословы и философы - кзк ИУДейск^е, _т^_к и прочих религий — порой подкр^епляли эти и другие схожие рассуждения вес^ьма У^оеДИхельИЫМи доводами, которые у меня не^т ^ни ^вре_мен11, ни способностей опровергать. Возможно, именно многообразие подобных теорий свидетельствует о том, что нет какого-то одного решения проблемы, с которым мир готов был бы сог.Г1_аситьСя. Рабби Янай в книге "Поучения отцов" _выразил все это, по-моему, очень ясно: ''Причин_а _процветания грешников и страдания г1ра^^еД^нико₈ — вне нашей воли".

Существует и старая теория эпику_реицев. Человеческая жизнь именно та^кова, Какой она нам представляется, — то е<т> ^это Иррациональная смесь добра и зла. Мы не ^УЩесте_Овал0 ни в какой форме до своего ро7ВДе^ния' ^и Наше существование полностью прекрати^тся с н^_шей смертью. Нет в природе никакого Р-га, Которого можно было бы умолять о справедливое-^ _ил11 _ХОТя бы об установлении на земл<? Р^УМцого порядка.

Вся видимость упорядоченности вселенной — это только иллюзия, вековечное заблуждение человеческое. Проблемы зла не существует — не потому, что в мире нет зла, а потому что нет никакого благого Провидения, которое могло бы отчитываться за дела свои. Как сказал Стендаль, "Б-га извиняет лишь то, что его нет". Есть только случайно возникшая краткая жизнь человека на нашей зеленой земле. Все остальное — черный холодный хаос. И задавать вопросы тьме — это сущее ребячество.

И, наконец, есть Книга Иова, в которой с поразительной силой описаны страдания человека на земле и со столь же поразительной убежденностью выражена уверенность в вековечном существовании и могуществе Г-спода Б-га. И это противоречие никак в Книге Иова не разъяснено. Страдающий и мучающийся Иов задает вопросы и оказывается тверже в своей вере, чем его недалекие благочестивые друзья. Те люди, которые предлагали ему частичные ответы на вопрос о природе зла, порицаются б-жественным Голосом, звучащим из вихря. Загадка существования остается неразрешенной, и где-то в глубине этой загадки — в глубине человеческого сердца — кроется ощущение, что Б-г все-таки есть.

Разум современного человека готов жить со всеми этими дилеммами и не тратить слишком много энергии на их разрешение. А разум человека средних веков не мог успокоиться, если ви-дел в своих доктринах хоть одно явное противо-речие. Он бросался навстречу трудностям й

242

243

находил какие-то ответы — пусть слишком неубедительные, притянутые за уши, но все же ответы. В результате получалось нечто вроде спора с ребенком — спора, который ведется в понятных ребенку выражениях. Бенджамин Франклин рассказывает о том, как множество раз услышав с амвонов яростные филиппики против деизма, он в конце концов сам стал деистом. А Саадия Гаон еще тысячу лет тому назад предупреждал, что одной из главных причин атеизма является слабость и нелепость доводов, приводимых в защиту религии. Однако разжевывание и пережевывание старых парадоксов — "существование зла", "свободная воля", "вездесущие Б жье" и так далее — продолжалось чуть ли не до наших дней.

Однако в наши дни умные люди стали куда менее самоуверенными — и это, на мой взгляд, объясняется распространением научных знаний. Почти любая область естественнонаучных исследований изобилует парадоксами. Два столетия назад люди все еще могли верить в то, что мир — это некий механизм и что усовершенствованные инструменты, созданные людьми, помогут им рано или поздно разобраться в этом механизме до последней гайки и понять, наконец, как он работает. В наши дни образованный человек так же не может в это верить, как он не может верить в то, что мир покоится на панцыре гигантской черепахи. В некоторых отраслях созданы уже столь совершенные приборы, что дальше некуда. Но по мере того как приборы делаются все совершен-

нее и совершеннее, возникают все новые пределы ограничения. Знания накапливаются, а дилеммы, с которыми сталкивается человек, множатся и углубляются. Попытки разрешить все парадоксы и противоречия просто-напросто заведут науку в тупик. Сейчас наука делается на основе "рабочих принципов", "рабочих гипотез", "наиболее вероятных ответов" и так далее и тому подобное.

Идея жизни после смерти содержит многочисленные противоречия и трудности, по поводу которых в течение веков ломались копья в теологических дискуссиях и обыкновенных дилетантских спорах. Некоторые из наиболее патетических страниц средневековых философских трудов представляли собою попытки благочестивых авторов отмести все без исключения возражения. Эти авторы подробно описывали, как будет выглядеть тело воскрешенного человека, объясняли, на ком именно будет женат на том свете человек, который в своей земной жизни имел одну за другой трех жен, и так далее. Богословская литература иудаизма не раз указывала, что такого рода пустопорожние рассуждения бессмысленны и неумны.

— Человеческая личность, или "душа", — говорит рационалист, — это нечто вроде выхлопной трубы химической машины, называемой телом. Когда машина останавливается, выхлопы прекращаются. Вот и вся недолга.

"Рабочий принцип" иудаизма заключается в том, что для Б-га мертвецы вовсе не являются мертвецами, что машина — это всегда нечто боль-

244

245

шее, чем просто машина, и что когда машина прекращает работу, все-таки что-то остается. Мой дед любил рассуждать о поэтичном загробном мире из иудейской притчи — мире, в котором праведники наслаждаются вечным, непрекращающимся шабатом, едят рыбу левиафан и мясо легендарного быка пустьши и пьют необыкновенно вкусное вино из винограда, специально для этого пиршества выращенного в Эдеме. Когда моя мать упрашивала деда съесть кусок говядины или телятины, он отказывался и, посмеиваясь, говорил:

— Моя порция уже ожидает меня на том свете: это левиафан и бык.

А однажды он мне сказал:

— Разумеется, мы не можем быть полностью уверены, что загробный мир-таки да существует... Но может быть... помни: может быть...

Ест ли сейчас мой дед левиафана и пьет ли он эдемское вино на том свете? Что бы мне ни говорили, я думаю, что да. Это мне кажется более вероятным, нежели мысль о том, что душа моего деда мертва для Г-спода.

Кадиш

Еврейская идея уважения к мертвым требует, чтобы погребение было совершено как можно скорее и наиболее простым, непритязательным способом; мертвого заворачивают в саван и кладут в деревянный гроб без дна — так, чтобы тело касалось земли. Друзьям и родственникам усопшего вменяется проводить его к месту последне-

246

го успокоения. После этого начинается период предписанного траура, который, чем ближе к концу срока, тем становится менее строгим. В течение первых семи дней траура — этот период называется шива — скорбящие, под свежим впечатлением своей потери, не выходят из дома; там они сидят на низких табуретах и принимают визиты соболезнующих. Выдержать это нелегко, но по крайней мере голова у них в это время чем-то занята и внимание отвлечено. Затем начинается тридцатидневный период, называемый шлошим (тридцать). Скобрящие снова начинают заниматься своими обычными делами, но избегают развлечений и продолжают творить определенные молитвы. Когда проходят эти тридцать дней, траур заканчивается, если только траур не по отцу или матери — в этом случае траур длится целый год. Кадиш — это молитва в синагогальной службе, в которой не содержится непосредственных упоминаний о смерти или о трауре. Это старинный арамейский гимн, прославляющий святое имя Б-жье и призывающий к скорейшему наступлению царства Б-жьего. Сочиненный после разрушения Храма, он в еврейском молитвеннике передает стенания Иова; идея гимна — прославление Г-спода в момент самого глубокого страдания: "Хотя Он убивает меня, все же я верую в Него". Кадиш завершает каждую часть службы и попеременно произносится как ведущим с#уж-бу, так и всеми собравшимися.

Несколько сот лет тому назад возник обычай поручать чтение последнего кадиша одному из

247

тех, кто носит траур по усопш^^мУ^: таким способом скорбящий, невзирая на пс?^{стигшее} ^его страшное несчастье, выражает сво1# непоколебимую веру в Б-га. Поскольку обычн^ ^на поминальной службе бывает не один, а нескС^лько скорбящих, носящих траур по усопшему, возникает вопрос, кому именно прочесть последи*™ кадиш. У раввинов разработана сложная сис*"^ема очередности, но сейчас ей редко кто следует! обычно все носящие траур читают последний к^^иш хором. Следы прежней иерархии сохранилась лишь в порядке избрания из скорбящих тоге ^кто будет руководить традиционной ежедневной службой в тот или иной день после смерти оплз^{киваемого}-

Из моего сухого изложения фактов читателю едва ли станет понятно, отку^^а берется такая гипнотическая сила еврейског⁰ обычая читать кадиш. С одной стороны, сущес^^вУ^ет сама молитва. Это прекрасный дифирамб, записанный в четком ритме, очень звучный, с не°б^ыкновенно яркими аллитерациями; и хотя, ^может быть, не более чем один из пяти моля^щихся понимает слова, тем не менее молитва э<^а производит на всех очень сильное впечатление. Есть нечто эмоционально-волнующее в том, ^что молящийся произносит слова кадиша вместе ^с другими людьми, недавно потерявшими дорог^ого ^им человека. В древнем обычае читать кадиш заложено глубокое уважение к тем, кто покинУ^л ^этот мир. Чтение кадиша приносит молящемУ^ся инстинктивное облегчение и высвобождение ^от гнета скорби, как если бы в этот момент он* протянул руку

248

через реку смерти и коснулся руки усопшего, находящегося на том берегу. Я не пытаюсь доказать, что это — какое-то рациональное ощущение, но это — действительно сильное ощущение.

Однако, помимо всего прочего, по-моему, источник исключительной силы кадиша кроется во взаимоотношениях нашего поколения и поколения людей, которые уже умерли или находятся на пороге могилы. Скорбящего охватывает ощущение вины. Чувство вины живых перед мертвыми — это довольно распространенное чувство среди всех людей, но особенно сильно оно у евреев.

Большинство еврейских детей в Америке — по крайней мере до самого последнего времени — проявляло куда меньше благочестия, чем их родители. Однако даже если внешнее поведение человека уже никак не определяется требованиями религии и не согласуется с ними, в сердце человеческом религия удерживается гораздо дольше. Я бы сказал, что еврейская сущность почти неискоренима в сердце еврея. Пока живы родители, их неверующие дети знают, что религия в их семье поддерживается старшим поколением, и они более или менее спокойно ведут свою светскую жизнь. Но вот родители умирают. И дети оторопело смотрят на то, как свободно качается оборванный конец цепи поколений. Это — невеселое зрелище. И чтение кадиша, связывающее детей с успошими родителями, — символическое восстановление древней цепи.

Именно с чтения кадиша нередко начинается частичное — а иногда и полное — возвращение к

249

■и.

иудаизму. Но даже если этого и не происходит, то сама необходимость прочесть кадиш хотя бы приводит скорбящего в синагогу, дает ему возможность снова услышать слова на древнееврейском и звуки литургии, побуждает его хоть раз в день в течение срока траура предаться размышлениям. Мне доводилось слышать, как обычай читать кадиш критиковали за то, что он "превращает нашу веру в религию мертвых". По-моему, все обстоит как раз наоборот: если усопшие самим фактом своей смерти побуждают живых хоть в какой-то мере воскресить в себе нашу древнюю религию, значит, они умерли не напрасно. Ежедневное посещение синагоги с целью прочесть кадиш — это одна из наиболее благородных обязанностей, которую живой может выполнить по отношению к мертвому, и одна из наиболее

важных.

Иногда люди недовольно спрашивают: "Почему для того, чтобы прочесть кадиш, нужно обязательно собирать миньян?" (миньян — это кворум из десяти человек, необходимый для совершения б-гослужения). Вышеприведенное описание обряда, по-моему, вполне объясняет, для чего тут нужен миньян. Кадиш — это не индивидуальная, а коллективная молитва. Слова ее рассчитаны на декламацию перед группой людей. Вполне допустимо молиться в одиночестве, и очень многие благочестивые люди время от времени так и делают; однако они никогда не читают в одиночестве коллективных молитв, одна из которых — кадиш.

В годовщину (йор-цайт) смерти близкого человека те, кто его пережил, ежегодно читают по нему кадиш в течение всей своей жизни. Затем этот долг считается выполненным. Кадиш читает только второе, но не третье поколение.

Иудаизм строго ограничивает траур и чтение кадиша определенными периодами времени и традиционными обрядами. Излишнее усердие в скорби воспринимается как недостаточное доверие к Б-гу. Наша вера считает желательным и естественным, чтобы время исцеляло раны, нанесенные смертью. Хотя после траура по умершему ни один человек не остается таким, каким он был прежде, от него все же ожидают, что по окончании траура он вернется к своему прежнему, обычному для него существованию и ради непрекращающейся жизни сумеет превозмочь свою скорбь. Траурный наряд, снятый с себя скорбящим, можно будет надеть снова. Траур оставил свой след, но жизнь продолжается.

250

251

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЗАКОН

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ ЧЬЮ ВЛАСТЬ УТВЕРЖДАЕТ ЗАКОН

Я описал, как живут евреи, которые верят в Б-га и соблюдают установления Закона Моисеева.

previous next

Home
Еврейские Книги на русском языке Online
Jewish Book Favorites
site map

�